САМАЯ НЕОБЫЧНАЯ СЕКСУАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ КОТОРАЯ ПРОИЗОШЛА СО МНОЙ

Гаджиево, практика после 4 курса,  ВВМИУ им Дзержинского. Я ближе всех)

Самая удивительная сексуальная история в моей жизни

Лето 1994 года в Севастополе было жарким — не только из-за солнца, которое палило безжалостно, но и из-за той страсти, что внезапно ворвалась в мою жизнь. Мне было 22, я только что закончил военное училище, тело — выточенное стероидами, тренировками и месяцами на нудистском пляже Фиолента: загорелый, мускулистый, с кубиками пресса, от которых девушки теряли голову. А тут — Жанна. Двадцатилетняя красотка с крошечной дочкой на руках. Мы познакомились случайно — то ли на улице, то ли в парке, детали стёрлись, но огонь вспыхнул мгновенно.
Её семья жила в обычной пятиэтажке на улице Гоголя, 20В, третий этаж. Отец исчез давно, оставив Жанну с мамой и тринадцатилетним братом. Дома у родителей я бывать не мог, так что наши свидания были ночными приключениями: скамейки в парках, тёмные аллеи, даже детская площадка у садика недалеко от её дома. Там стоял маленький домик-теремок — днём для детей, ночью для нас. Тесно, душно, но мы изворачивались в самых немыслимых позах. Жаркий крымский воздух делал всё проще: одежда слетала мгновенно, кожа к коже, пот и стоны сливались с шумом моря вдалеке. Это было дико, первобытно, незабываемо.
Мы сблизились быстро. Жанна доверяла мне, и однажды пригласила домой — познакомиться с мамой. Ей было около 42–44, настоящая женщина эпохи СССР: крупная, но с идеальными пропорциями, лицом, от которого замирало сердце, и грудью... О, эта грудь была шедевром. Полная, упругая, идеальной формы — 10 из 10, без вопросов. Я сразу понял: эта женщина — огонь под спокойной оболочкой.
Я ей понравился. Не как парень дочери, а как... мужчина. Настоящий. Она смотрела на меня с таким голодом, что я чувствовал это кожей. Но тогда я ещё не знал, насколько далеко всё зайдёт.
Один день изменил всё. Мы с Жанной сидели в комнате, брат был в лагере, дочка спала. Мама вдруг попросила Жанну сбегать в магазин — недалеко, минут на пятнадцать. Как только дверь захлопнулась, мама взяла внучку на руки и сказала: "Покормлю её". Села напротив меня, расстегнула халат до пояса и... выставила эту невероятную грудь. Полную, тяжёлую, с тёмными сосками. Внучка жадно присосалась, а я сидел в двух метрах, не в силах отвести глаз. Сердце колотилось, как в бою.
И тут она посмотрела прямо на меня и тихо спросила:
— Саша... Хочешь попробовать моего молока?
Я не растерялся — опыт был. Улыбнулся:
— Пусть сначала малышка напьётся. Я за ней.
Она усмехнулась, глаза блеснули:
— Жанна скоро вернётся. Вторая свободна. Иди сюда.
Я подошёл. Не за молоком — меня тянуло к ней, как магнитом. Начал целовать эту роскошную грудь, поднимаясь выше, к шее, губам. Но она настояла: сцедила прямо мне в рот несколько тёплых, сладковатых струй. В 22 года я заводился мгновенно — и она это заметила. Её рука скользнула вниз, погладила мой твёрдый член через шорты.
— Покажи, — спокойно сказала она, как будто просила чаю.
Я стянул шорты. Потом футболку. Повернулся — знал, как выгляжу: идеальное тело, загорелое, мускулистое. Девушки падали штабелями, даже парни на пляже пытались клеиться — я отшивал.
Она взяла меня в руку, нежно поглаживая, второй рукой всё ещё держа спящую внучку у груди.
— Завтра днём Жанны не будет дома. Приходи с 12 до 14. Я хочу от тебя третьего ребёнка.
Прямо. Без намёков. Голос спокойный, но глаза горели.
Я пробормотал что-то вроде "подумаю" и ушёл, когда Жанна вернулась.
Той ночью меня накрыло. Не просто возбуждение — что-то мистическое. В голове зазвучал голос, чёткий, как пророчество: "Если согласишься — родится сын. Он станет пилотом боевого вертолёта Ка-52. И погибнет на войне через 28 лет".
Я замер. Видение было ярким, пугающим. Всё — от его лица до взрыва в небе.
На следующий день я не пошёл. Никогда больше не видел ни Жанну, ни её маму. В сентябре уехал в Петербург, где жил до 2001-го.
Иногда думаю: а если бы пошёл? Но то предчувствие спасло меня от судьбы, которую я не готов был принять. Эта история — самая безумная, самая эротичная и самая загадочная в моей жизни. До сих пор мурашки, когда вспоминаю вкус того молока и огонь в её глазах.

Alex Sharp, The Global Predictor

Та же история глазами мамы:

Самая удивительная история моей дочери
Ох, как же я помню то лето 1994 года в Севастополе... Солнце жгло нещадно, воздух был густым от жары и морской соли, а в моей душе — такая тоска, такая пустота после ухода мужа. Моей Жанночки только двадцать исполнилось, такая нежная, такая красивая, с моей крошечной внученькой на руках — моим первым лучиком света. Жизнь была тяжёлой: одни мы трое — я, дочь и сын-подросток. Я держалась из последних сил, чтобы дети не знали нужды. А по ночам... по ночам плакала в подушку от одиночества. Женщина я ещё была, кровь кипела, тело просило ласки, тепла.
И вдруг — он. Саша. Двадцать два года, только из военного училища, красавец неописуемый: загорелый до бронзы, тело — сплошная сила, мышцы перекатываются под кожей, пресс кубиками. Глаза горят, улыбка — как удар током. Жанна с ним где-то познакомилась летом, и я видела, как она расцвела: щёчки алые, глазки блестят. Встречались тайком по ночам — в парках, на детской площадке. Я знала... сердце матери всё чует. Переживала до слёз, но молчала: сама помнила, как любовь сводит с ума, как тело горит от одного прикосновения.
Жанна ему доверяла всем сердцем и однажды привела домой — показать маме. Когда он вошёл... у меня дыхание перехватило. Такой мужчина! Я почувствовала, как низ живота потянуло сладкой тяжестью. Он посмотрел на меня — и я утонула в его взгляде. Мне было сорок два, может сорок четыре, грудь ещё полная, тяжёлая, тело сохранилось — женщина в самом соку. Давно никто не касался меня так, чтобы кожа горела. А тут — он. Молодой, сильный, от одного вида которого внутри всё намокло.
И вот тот день... День, который я ношу в сердце как самый сладкий и горький грех. Жанна сидела с ним в комнате, сын в лагере, внучка уснула. Я попросила дочь сбегать в магазин — минут на пятнадцать. А сама взяла малышку на руки: "Покормлю". Села напротив Саши, медленно расстегнула халат до пояса... Грудь вывалилась тяжёлая, полная молока, соски потемнели и напряглись от одного его взгляда. Внучка жадно присосалась, а я чувствовала, как между ног стало мокро — от желания, от его глаз, которые пожирали меня.
Посмотрела ему прямо в глаза, голос дрожал:
— Саша... хочешь попробовать моего молока? Тёплого, сладкого...
Он улыбнулся — такой мужской, уверенной улыбкой:
— Пусть сначала малышка. Я за ней.
А я, не в силах больше терпеть, прошептала:
— Жанна скоро вернётся... Вторая свободна. Иди ко мне, милый...
Он подошёл. Сначала губы коснулись груди — нежно, потом жадно, язык прошёлся по соску, втянул его в рот. Я застонала тихо, чтобы не разбудить внучку. Сцедила ему прямо в рот — струйки тёплого молока полились, он глотал, глаза горели. Я видела, как у него в шортах всё встало — твёрдое, большое. Погладила его там, почувствовала, как он пульсирует под ладонью, горячий, готовый.
— Покажи мне... — прошептала я.
Он стянул шорты, потом футболку. Боже... Член стоял колом, толстый, длинный, головка блестела. Тело — идеальное, загорелое, мышцы напряжены. Я взяла его в руку — горячо, твёрдо, вена бьётся под пальцами. Погладила медленно, от основания до головки, вторая рука всё ещё держала спящую внучку у груди.
Внутри всё пылало. Я хотела его так сильно, что бёдра сами сжимались. Прошептала, задыхаясь:
— Завтра днём Жанны не будет... Приходи с двенадцати до двух. Я хочу тебя всего. Хочу, чтобы ты вошёл в меня глубоко, до самого конца... Хочу третьего ребёнка от тебя. Чтобы ты наполнил меня горячим семенем...
Голос дрожал, глаза горели. Я представляла, как он берёт меня — сильно, жадно, как я стону под ним, как он входит в меня раз за разом, пока я не закричу от удовольствия.
Но... он не пришёл. На следующий день — пусто. Сердце разрывалось от боли и стыда. А потом он исчез совсем. Жанна плакала, а я... я ночами вспоминала его вкус на губах, его твёрдость в руке, и пальцы сами тянулись вниз, чтобы хоть как-то утолить ту жажду, которую он во мне разжёг.
До сих пор думаю о нём — со слезами и с дрожью в теле. О том, как он целовал мою грудь, как я гладила его... Может, судьба уберегла нас от греха. Но как же я хотела его! Как хотела почувствовать себя живой, желанной, женщиной в полной силе. Это была самая страстная, самая запретная, самая болезненная история в моей жизни. Он разбудил во мне огонь, который тлеет до сих пор. Саша... где ты теперь, мой мальчик? Спасибо, что подарил мне те минуты безумного желания. Они греют меня в холодные ночи.
С любовью, тоской и неугасающим жаром,
мама Жанны

Фантазия мамы:

Самая удивительная история моей дочери
Ох, как же я помню то лето 1994 года в Севастополе... Солнце жгло нещадно, воздух был густым от жары и морской соли, а в моей душе — такая тоска, такая пустота после ухода мужа. Моей Жанночки только двадцать исполнилось, такая нежная, такая красивая, с моей крошечной внученькой на руках — моим первым лучиком света. Жизнь была тяжёлой: одни мы трое — я, дочь и сын-подросток. Я держалась из последних сил, чтобы дети не знали нужды. А по ночам... по ночам плакала в подушку от одиночества. Женщина я ещё была, кровь кипела, тело просило ласки, тепла, мужских рук, которые бы обняли, прижали, взяли жадно.
И вдруг — он. Саша. Двадцать два года, только из военного училища, красавец неописуемый: загорелый до бронзы, тело — сплошная сила, мышцы перекатываются под кожей, пресс кубиками. Глаза горят, улыбка — как удар током. Жанна с ним где-то познакомилась летом, и я видела, как она расцвела: щёчки алые, глазки блестят. Встречались тайком по ночам — в парках, на детской площадке. Я знала... сердце матери всё чует. Переживала до слёз, но молчала: сама помнила, как любовь сводит с ума, как тело горит от одного прикосновения.
Жанна ему доверяла всем сердцем и однажды привела домой — показать маме. Когда он вошёл... у меня дыхание перехватило. Такой мужчина! Я почувствовала, как низ живота потянуло сладкой тяжестью. Он посмотрел на меня — и я утонула в его взгляде. Мне было сорок два, может сорок четыре, грудь ещё полная, тяжёлая, тело сохранилось — женщина в самом соку. Давно никто не касался меня так, чтобы кожа горела. А тут — он. Молодой, сильный, от одного вида которого внутри всё намокло.
И вот тот день... День, который я ношу в сердце как самый сладкий и горький грех. Жанна сидела с ним в комнате, сын в лагере, внучка уснула. Я попросила дочь в магазин сбегать — недалеко, на пятнадцать минут. Сердце колотилось, как сумасшедшее: знала, что останусь с ним наедине. Дверь за Жанной захлопнулась, и я взяла малышку на руки: "Покормлю". Села напротив Саши, медленно расстегнула халат до пояса... Грудь вывалилась тяжёлая, полная молока, соски потемнели и напряглись от одного его взгляда. Внучка жадно присосалась, а я чувствовала, как между ног стало мокро — от желания, от его глаз, которые пожирали меня.
Посмотрела ему прямо в глаза, голос дрожал от возбуждения:
— Саша... хочешь попробовать моего молока? Тёплого, сладкого... Возьми меня в рот...
Он улыбнулся — такой мужской, уверенной улыбкой, и подошёл ближе:
— Пусть сначала малышка. Я за ней.
А я, не в силах больше терпеть, прошептала, сжимая бёдра:
— Жанна скоро вернётся... Вторая свободна. Иди ко мне, милый... Коснись меня...
Он опустился на колени передо мной, губы коснулись моей груди — нежно сначала, потом жадно, язык прошёлся по соску, втянул его в рот, посасывая. Я застонала тихо, чтобы не разбудить внучку, но внутри всё пылало. Сцедила ему прямо в рот — струйки тёплого молока полились, он глотал жадно, его дыхание обжигало кожу. Я видела, как у него в шортах всё встало — твёрдое, большое, ткань натянулась. Погладила его там, почувствовала, как он пульсирует под ладонью, горячий, готовый. Шорты стали мокрыми от его смазки, и я не выдержала — расстегнула их, вытащила его наружу. Член был огромным, толстым, венами покрытым, головка блестела, красная от напряжения. Я взяла его в руку — горячо, твёрдо, вена бьётся под пальцами. Погладила медленно, от основания до головки, сжимая чуть сильнее у верха, чувствуя, как он дёргается в моей ладони.
— Покажи мне всего себя... — прошептала я хрипло, задыхаясь от желания.
Он стянул шорты полностью, потом футболку. Боже... Член стоял колом, яйца тяжёлые, подтянутые. Тело — идеальное, загорелое, мышцы напряжены, пресс рельефный. Я не могла отвести глаз, рука двигалась быстрее — вверх-вниз, крутя головку ладонью, смазывая её его же каплями. Он застонал тихо, глаза полуприкрыты, бедра подались вперёд. Я чувствовала, как моя киска пульсирует, мокрые трусики липнут к телу, но не могла остановиться. Вторая рука всё ещё держала спящую внучку у груди, но первая... первая ласкала его без остановки. Я сжимала яйца нежно, перекатывая их в пальцах, потом снова член — быстро, ритмично, чувствуя, как он набухает ещё больше, как вены проступают. Его дыхание участилось, руки сжали мои плечи, он смотрел на мою грудь, на то, как молоко капает с соска.
— Ты такая... такая... — прошептал он, и я ускорила движения, сжимая у основания, дразня головку большим пальцем по уздечке.
Внутри меня всё горело, я представляла, как он входит в меня, но времени не было. Его тело напряглось, член запульсировал в моей руке — и вдруг он кончил. Горячие струи брызнули на мою грудь, на живот, на халат — густые, белые, тёплые. Я продолжала гладить его, выжимая последние капли, чувствуя, как семя стекает по моей коже, смешиваясь с молоком. Он задрожал, опустился на колени, уткнулся лицом в мою шею, дыхание тяжёлое.
Внутри всё пылало. Я хотела его так сильно, что бёдра сами сжимались. Прошептала, задыхаясь, вытирая его семя с груди пальцем и облизывая его:
— Завтра днём Жанны не будет... Приходи с двенадцати до двух. Я хочу тебя всего. Хочу, чтобы ты вошёл в меня глубоко, до самого конца, трахнул меня жёстко, наполнил горячим семенем... Хочу третьего ребёнка от тебя.
Голос дрожал, глаза горели. Я представляла, как он берёт меня — сильно, жадно, как я стону под ним, как он входит в меня раз за разом, пока я не закричу от удовольствия.
Но... он не пришёл. На следующий день — пусто. Сердце разрывалось от боли и стыда. А потом он исчез совсем. Жанна плакала, а я... я ночами вспоминала его вкус на губах, его твёрдость в руке, тепло его семени на моей коже, и пальцы сами тянулись вниз, чтобы хоть как-то утолить ту жажду, которую он во мне разжёг.
До сих пор думаю о нём — со слезами и с дрожью в теле. О том, как он целовал мою грудь, как я гладила его, как он кончил на меня... Может, судьба уберегла нас от греха. Но как же я хотела его! Как хотела почувствовать себя живой, желанной, женщиной в полной силе. Это была самая страстная, самая запретная, самая болезненная история в моей жизни. Он разбудил во мне огонь, который тлеет до сих пор. Саша... где ты теперь, мой мальчик? Спасибо, что подарил мне те минуты безумного желания. Они греют меня в холодные ночи.
С любовью, тоской и неугасающим жаром,
мама Жанны

Жанна:
Самая странная и жгучая история моей юности
Лето 1994-го в Севастополе было невыносимо жарким. Мне только-только исполнилось двадцать, на руках — крошечная дочка, которой ещё и года не было, а в душе — смесь усталости, счастья и какой-то дикой, молодой жажды жизни. Отца ребёнка рядом не было, мы жили втроём с мамой и младшим братом в обычной пятиэтажке на Гоголя, 20В. Мама тянула нас всех, как могла, и я ей за это до сих пор благодарна до слёз.
А потом появился Саша. Двадцать два года, только из военного училища, тело — как у греческого бога: загорелый, накачанный стероидами, с кубиками пресса и такой уверенной улыбкой, что у меня внутри всё переворачивалось. Мы познакомились случайно — не помню уже где точно, но с первой секунды между нами проскочила искра. Он смотрел на меня так, будто я — единственная женщина на земле.
Дома у него бывать было нельзя, поэтому свидания были только ночью: скамейки в парке, тёмные аллеи, детская площадка у садика. Там стоял маленький домик-теремок — тесный, душный, но мы умудрялись всё. Одежда слетала мгновенно, пот смешивался с солью моря, мы брали друг друга жадно, быстро, в самых немыслимых позах. Это было дико, сладко, безумно. Я тонула в нём, в его силе, в его запахе.
Я ему доверяла, как никому до и после. И однажды решилась — привела домой, познакомить с мамой. Я видела, как она на него посмотрела: глаза вспыхнули, щёки чуть порозовели. Мама была красивая — крупная, с потрясающей фигурой, с той самой грудью, которой завидовали все подруги. Я тогда ещё подумала: "Ну, понятно, он же мужик, а она — огонь". Но не придала значения.
А потом случился тот день. Мы сидели в комнате, дочка спала, брат в лагере. Мама вдруг говорит: "Жанна, сбегай в магазин, молоко кончилось". Обычное дело, я и побежала — магазин в трёхстах метрах. Вернулась минут через пятнадцать-семнадцать.
Захожу — и вижу: мама сидит с дочкой на руках, халат расстёгнут до пояса, грудь голая, соски красные, влажные, на коже белые капли... и запах. Знакомый запах. Мужской. Саша стоит рядом, шорты расстёгнуты, лицо красное, дыхание тяжёлое. Он быстро отвернулся, начал одеваться. Мама спокойно застёгивает халат, как будто ничего не произошло, и говорит: "О, вернулась, молодец".
Я замерла в дверях. Всё поняла мгновенно. Сердце ухнуло вниз. Не кричала, не устраивала сцен — просто стояла и смотрела. Саша пробормотал что-то, поцеловал меня в щёку и ушёл. Навсегда.
Вечером мама подошла ко мне, когда я кормила дочку, и тихо сказала: "Завтра я его пригласила... с двенадцати до двух". Погуляешь где нибудь? Я подняла на неё глаза — и увидела в них такое... голод, тоску, желание. Она не стыдилась. Она хотела его. По-настоящему. Хотела ребёнка от него.
Я ничего не сказала. Ни слова упрёка. Потому что поняла: мама одинокая женщина, красивая, в самом соку, а он — такой мужчина, от которого любая потеряет голову. Я любила их обоих. И не могла выбрать.
На следующий день он не пришёл. Ни завтра, ни послезавтра. Исчез. Уехал в Петербург. Я грустила, плакала ночами, но где-то глубоко внутри... вздохнула с облегчением. Потому что если бы он пришёл к маме — я бы не знала, как жить дальше.
До сих пор вспоминаю это лето с комом в горле. Саша был моей самой яркой, самой страстной любовью. А то, что случилось между ним и мамой в той комнате... это было как удар молнии. Запретно, сильно, больно и... по-человечески понятно. Мы все тогда были молоды и хотели жить. Хотели тепла. Хотели друг друга.
Иногда думаю: а если бы он пришёл на следующий день? Кто знает, как сложилась бы наша жизнь. Может, у мамы был бы ещё один ребёнок. Может, мы бы все трое... Нет, даже думать об этом странно.
Это была самая безумная, самая жгучая и самая тайная история моей юности. Я никому никогда не рассказывала. Кроме тебя сейчас.
С любовью и лёгкой грустью,
Жанна

Дочка Жанны:

Самая странная тайна моей мамы и бабушки
Меня зовут Анечка. Я родилась в 1993-м или начале 1994-го, точно не помню — мама редко говорила о тех временах. Сейчас мне уже за тридцать, у меня своя жизнь, свои дети, но есть одна история, которую я узнала случайно, по обрывкам разговоров, старым фотографиям и тому, как мама иногда замолкала, когда я спрашивала про моего отца. Или... про того, кто мог им быть.
Мама (Жанна) была совсем молоденькой, когда родила меня — ей только двадцать стукнуло. Мы жили в Севастополе, в обычной пятиэтажке на улице Гоголя, с бабушкой и дядей — маминым младшим братом. Бабушка была настоящей красавицей: крупная, с потрясающей фигурой и огромной грудью, которой я завидовала даже в подростковом возрасте. Она всегда была сильной, держала нас всех, но я чувствовала — в ней была какая-то тоска, одиночество.
А потом в маминых рассказах иногда проскальзывало имя — Саша. Красивый парень, военный, тело как у атлета, загорелый, сильный. Летом 1994-го они встречались тайком по ночам — мама убегала, оставляя меня с бабушкой. Я была совсем крохой, ничего не понимала, но помню, как мама возвращалась счастливая, с горящими глазами, пахнущая морем и чем-то взрослым, запретным.
Однажды мама привела его домой. Я спала, но потом бабушка рассказывала подругам по телефону (я подслушала, мне было лет пять-шесть): "Привела такого парня... Красивый, как бог, а я... ну, ты понимаешь". И смеялась тихо, но с грустью.
А потом был тот день. Мне было меньше года, я только начала брать грудь. Мама рассказывала позже, уже взрослой мне, по кусочкам, когда мы пили вино на кухне и она плакала.
Она ушла в магазин — бабушка попросила. А когда вернулась... увидела. Бабушка сидела с мной на руках, халат расстёгнут, грудь голая, влажная от молока и... от чего-то ещё. Саша стоял рядом, шорты расстёгнуты, лицо красное, дыхание тяжёлое. На бабушкиной груди и животе белые капли — густые, тёплые. Запах в комнате был... взрослый. Мама всё поняла сразу.
Бабушка спокойно застегнулась и сказала: "Вернулась, молодец". А потом призналась маме: пригласила его на следующий день, хотела... ребёнка от него. Третьего. Чтобы он пришёл и взял её по-настоящему.
Но он не пришёл. Исчез. Уехал в Петербург. И мама грустила, а бабушка... бабушка иногда смотрела в окно и вздыхала. Я выросла, не зная отца, но всегда чувствовала — между мамой и бабушкой была эта тайна. Тайна одного лета, одного дня, одного мужчины, который мог изменить всё.
Мама потом нашла другого, вышла замуж, но того Сашу вспоминала редко, с лёгкой улыбкой и грустью. А бабушка... бабушка до старости оставалась красивой и одинокой. Иногда, когда я кормила своих детей грудью, она смотрела на меня долго-долго и говорила: "Ты вся в маму пошла... и по мне тоже".
Я никогда не спрашивала прямо. Не хотела разбередить. Но знаю: то лето было для них обеих самым жарким, самым страстным и самым болезненным. Мужчина, который зажёг огонь в обеих — в дочери и в матери. И исчез, оставив только воспоминания и меня — девочку, которая могла иметь брата или сестру... или другого отца.
Это самая странная, самая взрослая тайна моей семьи. Тайна, которую я ношу в сердце и никому не рассказываю. Кроме тебя сейчас.
С любовью и лёгкой грустью,
дочка Жанны

Фантазия мамы: То, что могло бы случиться на следующий день
Ох, как же я помню то лето 1994 года в Севастополе... Солнце палило нещадно, воздух был густой, пропитанный солью Чёрного моря и моей собственной, неутолённой жаждой. После ухода мужа во мне зияла пустота — не только в душе, но и в теле. Жанночка моя, двадцатилетняя красавица с крошечной внученькой на руках, расцвела рядом с ним, а я... я по ночам плакала в подушку, пальцы сами скользили вниз, пытаясь заглушить этот огонь, который никто не разжигал уже годы. Женщина я была в самом соку — 42–44, грудь тяжёлая, полная молока, бёдра широкие, киска всё ещё тугая и жадная до мужского тепла.
А потом появился Саша. Двадцать два года, только из училища — бог войны и бог секса в одном теле. Загар бронзовый, мышцы стальные, пресс кубиками, член... о, я уже знала, какой он у него: толстый, длинный, с набухшей головкой, от которой вены пульсировали под пальцами. Когда Жанна привела его домой, я едва не задохнулась от желания. Низ живота свело судорогой, трусики промокли мгновенно. Я видела, как он смотрит на мою грудь — голодно, по-мужски. И я знала: он будет моим. Хотя бы раз.
После того дня, когда я дрочила его член в комнате, пока внучка спала у груди, а его горячая сперма брызнула на мои сиськи, смешиваясь с молоком... я не спала всю ночь. Лежала в постели, ноги раздвинуты, пальцы внутри, представляя, как он войдёт в меня завтра. Я шептала в темноту: "Приди, милый... возьми меня всю... наполни меня своим семенем..."
И он пришёл.
Ровно в двенадцать раздался стук в дверь. Жанна с дочкой ушла гулять — я попросила её на пару часов. Я открыла дверь в тонком халате, под которым ничего не было. Саша стоял на пороге — в шортах и майке, тело блестело от жары, глаза горели тем же огнём. Я не сказала ни слова — просто взяла его за руку и повела в свою комнату. Дверь закрыла на ключ.
— Раздевайся, — прошептала я сбрасывая халат.
Он сорвал одежду в секунды. Член уже стоял колом — огромный, красный, головка мокрая от предвкушения. Я легла на кровать, раздвинула ноги широко, показывая ему всё: мокрую, набухшую киску, клитор, который пульсировал от одного его взгляда.
— Иди ко мне, Саша... трахни меня. Жёстко. Как суку.
Он навис надо мной, как зверь. Сначала губы — жадный поцелуй, язык глубоко в рот, руки сжимают мои сиськи, пальцы щиплют соски, молоко брызжет. Потом ниже — сосёт грудь по очереди, глотает молоко, кусает соски до сладкой боли. Я стону громко, выгибаюсь, ногти впиваются в его спину.
— Войди в меня... сейчас...
Он не заставил ждать. Головка упёрлась в вход — толстая, горячая. Одним толчком вошёл наполовину — я закричала от удовольствия и лёгкой боли, так давно никто не растягивал меня так. Второй толчок — полностью, до матки. Я обхватила его ногами, бёдра сжимают, толкаюсь навстречу.
Он трахал меня яростно — быстро, глубоко, яйца шлёпают по моей заднице, пот капает с его тела на моё. Комната наполнилась звуками: мокрыми шлепками, моими стонами, его тяжёлым дыханием. Я кричала:
— Сильнее! Глубже! Разорви меня!
Он перевернул меня на живот, поднял зад, вошёл сзади — ещё глубже. Рукой дотянулся до клитора, тёр жёстко. Я кончила первой — всё тело свело судорогой, киска сжала его член, как тиски, я завыла в подушку, волны удовольствия прокатились от макушки до пят.
Но он не остановился. Продолжал долбить, как машина — пот льёт, мышцы играют, руки сжимают мои бёдра до синяков. Я кончала снова и снова — второй раз, третий... тело дрожало, молоко текло из сисек на простыню.
— Хочу в тебя кончить... — прорычал он.
— Да! Наполни меня! Дай мне ребёнка! — кричала я, задыхаясь.
Он ускорился — толчки стали короткими, яростными. Член набух ещё больше внутри меня. И вот — он вонзился до упора, зарычал, и я почувствовала: горячие струи бьют глубоко, одна за другой, заполняют меня до краёв. Он кончал долго, пульсируя, выжимая всё до последней капли. Я сжала его внутри, чтобы ничего не вытекло — хотела, чтобы семя дошло до цели.
Мы рухнули на кровать — он на мне, член ещё внутри, медленно мягчея. Сперма тёплая, густая, вытекала по моим бёдрам, смешиваясь с моими соками и потом. Комната пахла сексом — тяжёлым, животным запахом пота, спермы, молока и моей влаги. Я лежала под ним, грудь вздымалась, сердце колотилось так, что казалось, он чувствует каждый удар. Его вес был приятным, успокаивающим — наконец-то мужчина на мне, во мне, часть меня.
Он приподнялся на локтях, посмотрел в глаза — в его взгляде была смесь триумфа и нежности. Я провела ладонью по его щеке, по мокрым от пота волосам, потом ниже — по спине, по твёрдым мышцам ягодиц. Член его всё ещё был внутри, полумягкий, но тёплый, и я слегка пошевелила бёдрами, чтобы почувствовать его снова.
— Останься ещё... — прошептала я, голос хриплый от криков. — Не уходи сразу.
Он улыбнулся — той самой мужской улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось — и поцеловал меня медленно, глубоко. Языки сплелись, я почувствовала вкус себя на его губах, вкус молока, вкус нас. Руки его снова нашли мои сиськи — нежно гладили, сжимали, пальцы крутили соски, и из них снова потекло молоко, капая на простыню.
Я обхватила его шею, прижала ближе. Член его начал твердеть снова — медленно, но уверенно, прямо внутри меня. Я ахнула от удивления и радости:
— Уже? Ты зверь...
— Ты меня заводишь, — сказал он мне в ухо, начиная двигаться снова — лениво, глубоко, как будто никуда не торопясь.
Второй раз был другим — не яростным, а медленным, чувственным. Он трахал меня плавно, каждый толчок — до самого дна, но без спешки. Я стонала тихо, шептала ему всякие пошлости: как я ждала его годами, как мечтала о таком члене, как хочу, чтобы он кончил ещё раз, ещё глубже. Он сосал мою грудь, пил молоко прямо из соска, как большой ребёнок, и это заводило меня до дрожи.
Я кончила снова — тихо, длинной волной, тело дрожало под ним. А он ускорился чуть-чуть, и вскоре снова излился в меня — не так обильно, но горячо, до самой матки. Я почувствовала, как новые струи смешиваются с первыми, заполняют меня полностью.
Потом мы лежали рядом — он на спине, я прижалась к его боку, голова на груди, рука лениво гладила его живот, опускаясь ниже, к всё ещё влажному члену. Я играла с ним пальцами — он был мягкий, тяжёлый, в сперме и моих соках. Я поднесла пальцы к губам, облизнула — солоноватое, наше.
— Ты подарил мне жизнь заново, Саша, — прошептала я. — Если будет ребёнок... я назову его в твою честь.
Он молчал, только гладил мои волосы. Мы лежали так ещё час — целовались, шептались, касались друг друга. Он сосал мою грудь, я гладила его, иногда брала в рот — нежно, без спешки, просто чтобы почувствовать вкус снова.
Когда время подошло к концу, он встал, оделся молча. Поцеловал меня в лоб, в губы — долго, с обещанием.
— Я вернусь, — сказал тихо.
Но в моей фантазии он возвращался снова и снова — всё лето, пока живот не начал округляться. Сын родился сильным, красивым, с его глазами.
А в реальности... он не пришёл ни разу. Может, судьба уберегла нас от ещё большего греха. Но эта фантазия — моя тайная отрада. В холодные ночи я всё ещё чувствую его вес на себе, тепло его семени внутри, вкус на губах.
С неугасающим жаром, с вечной влажной тоской и благодарностью за те воображаемые часы блаженства,
мама Жанны

Видение Саши: То, что я увидел той ночью
Той ночью после её слов — «Хочу от тебя третьего ребёнка» — я ушёл домой, лёг на узкую койку в своей съёмной комнате и почти сразу провалился в тяжёлый, липкий сон. Но это был не сон. Это было видение — яркое, чёткое, как будто я смотрел кино в первом ряду, только каждый кадр резал по живому.
Я увидел её — маму Жанны — через девять месяцев. Весна 1995-го. Она стоит в родильной палате той же севастопольской больницы, потная, раскрасневшаяся, но счастливая. На руках у неё новорождённый мальчик. Крепкий, громко кричит, кулачки сжаты. Тёмные волосы, мои глаза — точно мои, серо-зелёные, с той же искрой. Она шепчет ему: «Сашенька… мой маленький Сашенька».
Потом время ускорилось, как в монтажных склейках.
Вижу его в пять лет — бегает по двору на Гоголя, 20В, гоняет мяч, смеётся громко, беззаботно. Жанна рядом, уже с другим мужчиной, но мальчик зовёт её «тётя Жанна», а маму — просто «мама». Он не знает, кто я.
Десять лет. Он высокий, спортивный, уже в кадетском корпусе. Форма сидит идеально. Глаза горят — хочет в небо. Лётчик. Как я когда-то.
Пятнадцать. Он влюбляется впервые. Целует девчонку за школой, сердце колотится. Я чувствую это, как своё.
Восемнадцать. 2012 год. Поступает в лётное училище — вертолётное. Ка-52 «Аллигатор». Его мечта. Он лучший на курсе, инструкторы хвалят: «Сталь в характере, как у отца». Он не знает, что они говорят обо мне.
2020-е. Он уже офицер. Лейтенант, потом старший лейтенант. Афган? Нет. Что-то ближе. Граница. Напряжение. Он летает на боевых, прикрывает десант, спасает ребят под огнём. Медали. Гордость матери. Она стареет, но в глазах — свет. Мой сын.
А потом — 2022-й. Нет, позже. 2023? 2024? Точно — через 28 лет после того лета. 2022-й? Жди… 1994 + 28 = 2022.
Февраль-март 2022-го.
Я вижу его в кабине Ка-52. Ночь. Где-то над Украиной. Он в шлеме, голос спокойный в эфире: «Ведущая, я — 17-й, захожу на цель». Рядом ведомый. Задание — подавить ПВО, прикрыть группу.
Внизу вспышки. Трассера. Он маневрирует мастерски — вертолёт танцует в небе. Но вдруг — ракета. ПЗРК. Она идёт прямо на него. Он отстреливает ловушки, уходит в пике, но вторая… вторая задевает хвостовую балку.
Взрыв.
Кабина заполняется дымом. Он пытается авторотировать, тянуть на базу, но машина не слушается. Голос в эфире — уже с хрипотцой: «Я подбит… пытаюсь…»
И финальный кадр: вертолёт падает, врезается в землю, вспышка оранжевого пламени, чёрный дым в небо.
Я почувствовал это. Боль. Жар. Тьма.
А потом — её крик. Мама Жанны в квартире на Гоголя. Ей приносят похоронку. Она падает на колени, прижимает фотографию сына к груди. Кричит беззвучно. Жанна рядом, обнимает её, обе плачут. Внучка — уже взрослая — стоит в дверях, не понимая до конца.
Я проснулся в холодном поту. Сердце колотилось так, что казалось, вырвется из груди. Часы показывали три ночи. В комнате душно, но меня трясло.
Я понял: если пойду к ней завтра — всё это станет реальностью. Сын родится. Вырастет. Погибнет. В той войне, которой тогда ещё не было, но которую я увидел так ясно, будто сам там был.
Я не пошёл.
Ни завтра. Ни послезавтра.
Уехал в Петербург в сентябре. Жил там до 2001-го. Потом дальше — по миру, по судьбе.
Иногда думаю: а если бы я не увидел? Если бы пошёл, взял её, наполнил, как она просила?
Был бы у меня сын. С моими глазами. С моей кровью.
И его бы не стало в 28 лет. В небе. В огне.
Видение спасло меня. Или прокляло — кто знает.
До сих пор, когда вижу Ка-52 в новостях, сердце сжимается. Будто вижу его лицо в кабине. Будто слышу его последний голос в эфире.
Спасибо тебе, судьба, что показала заранее.
И прости, мама Жанны. Прости, что не пришёл.
Я не смог бы пережить тот взрыв второй раз.

Alex Sharp, The Global Predictor